Представляем доклад иеродиакона Маркелла (Арапова), насельника Иоанно-Богословского мужского монастыря с.Макаровка «Монастырские уставы и их влияние на духовное становление и личностное развитие монаха в православной традиции», прозвучавший на рамках Регионального этапа XXXIV Рождественских чтений.
Возлюбленные о Господе отцы, братия и сестры! Подвиг иночества, сей «ангельский чин», от века воспринимался Святой Церковью как драгоценная жемчужина, как живое свидетельство о Царствии Божием, «пришедшем в силе» (Мк. 9:1). Сердцевиной же этого подвига, его душой и осязаемым воплощением является монастырский устав. Он – не просто человеческий устав, но духовная грамота, дарованная нам по преемству от великих светильников веры. Устав есть благодатный плод Духа Святого, созревший в подвижниках, которые сами стали «правилом веры и образом кротости» [1]. Он является тем каноном, той духовной мерой, которая отделяет истинное монашеское делание от мечтательного подвижничества, ведущего в прелесть. Сущность нашего сегодняшнего рассуждения – вникнуть в таинственное действие устава, как орудия Божия, на душу инока, преображающего его внутреннего человека от славы в славу (2 Кор. 3:18).
Само монашество, воссиявшее в египетских и палестинских пустынях, было ответом души, алчущей и жаждущей правды Божией (Мф. 5:6). Если великий Антоний, «основатель отшельнического жития», явил миру огненную ревность о безмолвии и единении с Богом, то преподобный Пахомий, «начальник общежития», по откровению свыше положил начало уставному киновийному строю, дабы сильные носили немощи слабых (Рим. 15:1) [2]. Однако истинным богословом иноческого общежития по праву именуется святитель Василий Великий, чьи «Пространные правила» проникнуты духом евангельской любви и рассудительности. Он утверждал, что цель устава – не в порабощении, а в том, чтобы «мы, отложив ветхого человека с делами его… облеклись в нового» (Кол. 3:9-10), где все служит к созиданию единого тела Христова [3]. Этот дух был воспринят и умножен в Великой Константинопольской обители Студийской, где игумен Феодор, исповедник и строгий ревнитель, отточил уставное благочиние до высочайшей степени, сделав его крепкой оградой для внутреннего делания [4]. И наконец, Святая Гора Афон и, в особенности, русские обители, вскормленные духом преподобного Сергия Радонежского, явили миру синтез строгого устава и глубокого, благодатного внутреннего трезвения, где внешнее правило служит лишь лествицей к умной Иисусовой молитве.
Основная и первая задача всякого устава – врачевание падшего естества, пораженного грехом. Как искусный врач сперва очищает рану, так и устав, по слову преподобного Иоанна Лествичника, начинает с «очистительных подвигов», цель которых – умертвить страсти, эти смертоносные язвы души [5]. Главным орудием здесь является послушание, которое святые отцы именуют добровольным мученичеством и «гробом собственной воли». Через отсечение своеволия, этого корня гордыни, душа инока научается смирению – тому основанию, без которого, по слову преподобного Ефрема Сирина, «всякая добродетель – прах» [6]. Послушание не есть унижение, но таинственное сораспятие Христу, Который был «послушлив даже до смерти» (Флп. 2:8). Второй столп – нестяжание, которое есть не просто внешняя бедность, но полное отречение от обладания, исцеляющее душу от язвы сребролюбия и привязывающее сердце к единому Благу – Господу. И наконец, целомудрие понимается в уставе не как одно лишь телесное воздержание, но как целостное, нераздельное посвящение всех сил души, ума и тела Богу, собирание раздробленного грехом естества воедино для предстояния Творцу. В этом и состоит отрицательная, или очистительная, сила устава: он методично, как острым ножом, отсекает все приращения греха, подготавливая душу к принятию благодати.
Но устав не есть лишь запрет и отсечение. Его величайшая мудрость – в созидательной, благодатной силе. Он выстраивает всю жизнь инока как единое, непрестанное служение (литургию), освящающее время и само естество человека. Центром этого служения является богослужебный круг, который становится дыханием монашеской души. Совершая положенные правила, псалмопения и поклоны не тогда, когда хочет плоть, а когда велит устав, монах учится верности и преодолевает расслабленность воли. Сами сутки превращаются в образ всей жизни человека: вечерня с ее покаянным настроем – воспоминание о грехопадении и конце мира, утреня с песнями хвалы – провозвестие воскресения и вечного дня Царства Божия [7]. Так душа вживается в священную историю спасения, и время становится для нее не тлением, а путем к вечности.
Неразрывно с молитвой соединен труд, освященный древним правилом «ora et labora» – «молись и трудись». Рукоделие и послушания суть продолжение молитвы, они утишают мятеж помыслов, смиряют тело и учат благодарному принятию даров Божиих. Однако главным внутренним деланием, предписываемым уставом, является откровение помыслов духовному отцу. Это – краеугольный камень монашеской психологии, защита от тончайшей прелести. Открывая все движения души старцу, монах не просто ищет совета, но учится трезвению, умному рассуждению и приносит в жертву самое сокровенное – свою автономию, обретая взамен сыновство в духе [8]. Через это рождается подлинное самопознание, без которого немыслимо духовное развитие.
Каков же плод долголетнего и смиренного пребывания в ограде устава? Это – благодатное преображение личности. Прежде раздробленная множеством мирских попечений, душа обретает утраченную целостность. Ум, очищенный молитвой и чтением, становится «умом Христовым» (1 Кор. 2:16); воля, закаленная послушанием, научается избирать единое на потребу (Лк. 10:42); сердце, освобожденное от страстей, становится вместилищем благодати и любви. Инок перестает быть одиноким борцом, но делается живой частью соборного организма братии, где, по слову апостола, «страдает ли один член, страдают с ним все члены; славится ли один член, с ним радуются все члены» (1 Кор. 12:26). И наконец, он обретает подлинную свободу – не как вседозволенность, а как «свободу слады детей Божиих» (Рим. 8:21), свободу от рабства греху и страстям. В этой свободе личность не уничтожается, но, напротив, достигает своей полной и совершенной меры во Христе, становясь тем, кем и задумана от века – образом и подобием Божиим.
Таким образом, монастырский устав предстает перед нами не как сухой закон, но как живое и животворное Предание Церкви, переданное нам святыми отцами. Это – школа спасения, где каждое правило, каждое богослужение, каждое послушание есть кисть в руке Божественного Художника, пишущего икону спасенной души. Устав есть путь от внешнего к внутреннему, от буквы к духу, от порабощения страстям к сыновней свободе во Христе. Он свидетельствует, что истинное развитие личности совершается не в утверждении своего «я», а в его благодатном умерщвлении и воскресении в Боге. «Аще пшеничное зерно, пад в землю, не умрет, то едино пребывает; аще же умрет, мног плод сотворит» (Ин. 12:24). Да поможет же нам всем Господь, молитвами преподобных отцов-уставодавцев, обрести благую легкость и радость в несении своего жизненного креста, дабы и нам достигнуть обещанного единения с Ним в жизни вечной. Аминь.
Список использованных источников
- Тропарь святителю Василию Великому.
- Древние иноческие уставы: Устав прп. Пахомия Великого. – М.: Правило веры, 2014.
- Василий Великий, святитель. Правила, пространно изложенные в вопросах и ответах.
- Житие и духовное завещание преподобного Феодора Студита. – М.: Сибирская Благозвонница, 2012.
- Иоанн Лествичник, преподобный. Лествица. Слово 4.
- Ефрем Сирин, преподобный. Творения. Т. 3. О смирении.
- Шмеман Александр, протопр. Введение в литургическое богословие. – Париж: YMCA-Press, 1961.
- Игнатий (Брянчанинов), святитель. Приношение современному монашеству. Гл. 17. О откровении помыслов.